Любовная история Сунь Гэ: моя девушка Цзин Тянь
Примечание редакции: «Моя девушка Цзин Тянь» — анонимное сатирическое произведение, разошедшееся по китайскому интернету в 2026 году («Сунь Гэ» из заголовка — мем-прозвище Джастина Сана). Оригинал опубликован на GitHub как XeLaTeX-проект вёрстки (HEJustinSun/my-girlfriend-jingtian-latex, за несколько дней собравший 3,4 тыс. звёзд). Текст написан от первого лица как художественный вымысел; автор — не рассказчик истории. Все сюжетные ходы, диалоги и поступки персонажей — художественный вымысел, не связанный с реальными обстоятельствами каких бы то ни было реальных людей. Публикуем текст полностью — как документ явления интернет-культуры.
Вес одной яйцеклетки: 3,5 микрограмма.
Вес $50 млн наличными: 2,5 тонны.
Цзин Тянь по телефону из Montage Laguna Beach просила у меня второе, а в заклад отдавала первое.
Ездила она туда ради забора яйцеклеток. Суррогатная мать должна была родить в 2027-м; родись ребёнок чуть раньше, он ещё попадал бы в год Лошади. Заговорила об этом она сама. А в клинике сказала: нет $50 млн — забора не будет.
Montage Laguna Beach стоит на утёсе, внизу Тихий океан. Этаж, выкупленный целиком: тридцать дней, $1 млн — ради её уединения. Она прожила восемь дней и уехала.
Оставшиеся двадцать два дня горничные поднимались туда каждый день как обычно. Рассказала ассистентка: она однажды застала это, приходя сдать ключи. Мексиканка с тележкой заходила в номер за номером, меняла полотенца, протирала столешницы, подтыкала края одеяла, выходила и притворяла за собой дверь. Целый этаж — два часа.
Ассистентка спросила её: «Здесь же никто не живёт — зачем это делать?»
Она сказала: «В реестре значатся постояльцы».
Версаль, потерявший королеву.
И меня вдруг осенило: Цзин Тянь это любила. Цзин Тянь любила, когда место пустовало из-за неё. Чтобы ничего не происходило. Вообще ничего.
Вместе с Montage Laguna Beach пустовал и Gulfstream G700, неловко стоявший в Van Nuys, — экипаж ежедневно выходил на службу как обычно.
На восьмой день она сделала тот самый звонок. После этого её никто больше не видел.
В 2007-м за неё уже жгли деньги. В тот год я только поступил в Пекинский университет.
Не я, конечно.
В QQ выскочило окно — рекламным лицом была она. На том старом Lenovo-IBM разрешение было мутное. Картинку я сохранил.
Я сидел в интернете из общежития Пекинского университета — тысяча юаней в год, — нашёл её на Xiaonei.com, отправил заявку в друзья. К заявке нужно было приписать сообщение. Я писал и стирал, стирал и писал, минут сорок, а в конце отправил одно слово: «привет».
Она не приняла.
Возможно, она вообще ни разу не заходила на Xiaonei.
Все годы после я за каждым своим делом держал в голове один вопрос: до какой степени надо дорасти, чтобы она приняла. Я думал об этом, когда заработал первый миллиард. Я думал об этом при десяти миллиардах.
Потом я думать перестал. Renren уже много лет как умер.
Вторую заявку я так и не отправил.
В 2011-м в Пекине было холодно. Я купил пуховик за сто пятьдесят юаней. Помню эту цену, потому что три дня колебался.
В тот же год она снялась в фильме «Сражающиеся царства» с бюджетом 150 миллионов юаней. Сунь Хунлэй, Фрэнсис Нг, Ким Хисун, Киити Накай, Цзян У — их позвали для антуража, как девятнадцать лет спустя позвали бы Montage Laguna Beach и Gulfstream G700. Они не знали, зачем оказались здесь. Раз уж приехали, что-то должно было произойти. Ничего не произошло.
Дальше был «Великая стена» за 150 миллионов долларов. Чжан Имоу, Энди Лау, Мэтт Дэймон. Потом Джеки Чан. Список вселенной Цзин Тянь становился всё длиннее.
Я тогда уже был в Америке: учёба, компания, дел всё больше. Единственное, что не менялось: каждое новое устройство, как бы ни было это муторно, получало ту картинку из QQ.
Девятнадцать лет спустя в списке появился я.
Впервые мы встретились в Rosewood. Я всегда был уверен, что в день, когда увижу её, занервничаю.
Не занервничал.
Она была худее, чем на фотографиях, одета кое-как, развалилась на диване. Я смотрел на неё и вдруг не мог вспомнить, чего же я ждал.
Я повёл её смотреть банан Маурицио Каттелана. Она смотрела долго, потом спросила: «Сколько это стоит?»
$6,2 млн.
Она сказала: «А когда сгниёт — что тогда?»
Я молчал. Она сказала: «Забудь. Пойдём в кино».
Я сказал: «Хорошо».
Она сказала: «В зале не должно быть никого, кроме нас двоих».
Я сказал: «Хорошо».
Я вышел позвонить. Вернулся — она всё ещё стояла перед бананом.
Это был «Зверополис 2».
Кинозал на двоих — обычно так просматривает фильмы Отдел пропаганды ЦК КПК.
Я велел ассистенту выкупить в кинотеатре все места до единого.
Я читал разоблачительные статьи о накрутке сборов: билеты скуплены, а смотрят двое. Теперь я понял. Может, дело с самого начала было не совсем в кассе.
Выкупить все места нетрудно; хлопоты — с уже проданными билетами. Ассистент с охраной приехали заранее, встали у входа в зал и вручали наличные каждому, кто приходил с билетом.
Пришла пара с ребёнком — ребёнок уже высоко держал попкорн.
Ассистент протянул пачку денег. Ребёнок не понимал, почему нельзя внутрь. Взрослые взяли деньги, поблагодарили, ничего не спросили и ушли.
В тот день деньги взяли двадцать шесть человек.
После сеанса она сменила аватар в WeChat на офицера Джуди Хоппс.
Ночью я размял рукой её сиську — она меня оттолкнула.
Я подумал, она не хочет. Убрал руку и уже готовился что-нибудь сказать.
Она молчала. Села, вытащила из сумки маленький мешочек, расстегнула: внутри ряд предметов, как набор совсем маленьких инструментов.
Она сказала: «Твои ногти впиваются в меня, больно».
Я взглянул. Я всегда стриг ногти щипчиками как придётся, пара щелчков — края оставались острыми, обычно этого не замечал.
Она сказала: «Иди сюда».
Она положила мою руку себе на колени и шлифовала палец за пальцем.
Сначала грубой стороной; отшлифовала — сменила сторону, потом ещё одну. Немного погодя поднимала палец к лампе, посмотрит — и снова шлифует.
Я спросил: «Это долго шлифовать?»
Она сказала: «Шлифовать, пока не перестанет царапать».
На десять пальцев ушёл почти час.
Посреди дела она учила меня: этой стороной — форму, этой — полировку, а последней не вози туда-сюда, только в одном направлении.
Я сказал: «Хорошо».
Закончив, она перевернула мою руку, оглядела, провела пальцем.
Она сказала: «Готово».
Трогай. Куда хочешь.
Где-то посередине она обронила одну фразу. Сказала: «Когда-нибудь меня не станет — и больше некому будет полировать тебе ногти».
Я слегка улыбнулся и промолчал.
Месяца через три после знакомства я велел составить досье. Её проекты за все эти годы, партнёры, доли в компаниях, Цзин Гоцин, Тянь Синьай, несколько связанных счетов, квартира, снятая в Пекине, квартира, купленная в Шанхае, и кое-что ещё. Сделали за неделю, сорок с лишним страниц. Была там и всякая мужско-женская канитель — её я счёл наименее важной.
Кое о чём из этого она рассказывала мне позже, и рассказывала не совсем то, что на страницах. Я промолчал.
О кое-чём она не рассказывала вовсе. Я и не спрашивал.
Я верил всему, что она говорила.
То досье я храню. Храню до сих пор.
Но не верю в нём ни единого слова.
Она сказала: «В Гонконге слишком людно, узнают. Выберемся куда-нибудь».
Я сказал: «Хорошо».
Она ткнула в Тенерифе на карте.
Я сказал: «Хорошо».
Я вышел позвонить и, только вернувшись, узнал, что это место — в Атлантике, у северо-западного берега Африки. На следующий день в полдень мы вылетели, нас было тридцать человек; A330 ждал в аэропорту.
В спальне самолёта она спросила: «Красиво звучит моё имя?»
Я сказал: «Красиво».
Она сказала: «Фамилия папы и фамилия мамы вместе. Разве не удачно сложилось?»
Я сказал, что запомнил его с первого дня.
Обняв меня, она сказала: «Отныне не называй меня Цзин Тянь. Зови мамой».
Хорошо, мама.
После посадки командир корабля подошёл и сказал: босс, остров сперва не разрешал посадки — такого огромного частного самолёта они никогда не видели.
На острове правило то же: никого вокруг. Ассистент уладил. Никто не спрашивал почему, а я на этот раз не спросил, сколько там было людей.
Ritz-Carlton смотрит прямо на Атлантику, панорамные окна слишком большие. Ей нельзя спать при малейшем свете. Ассистент обклеил весь номер чёрным скотчем: снаружи светло как днём, внутри темно, как в карцере. На солнце скотч отклеивался — каждый день клеить заново.
Ассистентов было одиннадцать: приходили к половине седьмого утра, уходили, лишь когда мы засыпали. Скотч клеили две девушки — одна отвечала за оконные рамы, другая за индикаторы кондиционеров и розеток; наклеив, перепроверяли трижды. Скотча купили тридцать рулонов, позже добрали ещё двадцать. Они выяснили: наклеенное после трёх дня держится хуже всего, к тому часу стекло раскаляется, — и перешли на утро. Этому их никто не учил; они дошли до этого сами. Между собой они это обсуждали, как обсуждают ремесло.
Она знала, как зовут тех двух девушек. Я не знал.
Мы остановились на обочине дороги в национальном парке Тейде смотреть закат; ассистент выгрузил из машины розы и откупорил шампанское.
Мама смотрела на море облаков и сказала: «Как красиво. Но до заката в Дэлинха, Цинхай, не дотягивает».
Я сам из Цинхая.
Я не сказал.
Ночью мы смотрели звёзды с вершины; даже в стёганых куртках холод пробирал.
Мама сказала: «Загадай желание».
Я спросил: «А ты что загадала?»
Мама сказала: «Не скажу».
Мама сказала: «Как красиво. Но слишком холодно. Поедем на Мальдивы, ладно?»
Я сказал: «Ладно».
На Тенерифе минус пятнадцать, на Мальдивах двадцать семь; по прямой девять тысяч пятьсот километров, одиннадцать часов лёта. Только аэропорт на Мальдивах слишком тесный для широкофюзеляжного — по пути пришлось пересесть на маленький самолёт.
Мама сказала: «Маленький слишком трещит. Всё-таки большой лучше».
В спальне самолёта, летевшего на Мальдивы, мама сказала мне, что желание её — ребёнок от меня. Непременно через суррогатное материнство.
Я ни разу не спросил почему. Думал, боится боли.
В пути мама вдруг села, потянулась за телефоном, подключилась к Starlink и сказала: «Всё, беда».
Я спросил: «Что случилось?»
Она сказала: «Один человек мне угрожает. Третий день выпрашивает, я всё не отвечаю».
Я спросил: «Сколько он хочет?»
Она сказала: «Тебя это не касается».
Она долго печатала, стирала и правила, правила и стирала. Напечатав, положила телефон экраном вниз на колени; через минуту снова перевернула и смотрела.
Я спросил, кто этот человек.
Она сказала: «Работал раньше при мне. Финансы. Посадили. Он принял удар на себя».
Выйдя, оказался на мели и упрямо искал встречи со мной.
Я сказал: «Тогда проще вызвать полицию, пусть его заберут».
Она посмотрела на меня. «Ты не понимаешь».
Я спросил: «Ты ему заплатила?»
Она сказала, что заплатила.
Сколько.
Восемьдесят тысяч.
Я сказал: «И это думать три дня?»
Она промолчала.
Остаток дня она почти не говорила. Заснула, только когда мы приземлились.
Раньше всего на Soneva Jani добрался мамин чемодан. Багаж тридцати человек в маленький самолёт не помещался — летел тремя рейсами. У мамы был один чемодан, и тот отдельным рейсом: она сказала, он не должен лежать вместе с чужими.
Soneva Jani знаменит своим no news, no shoes — мама успокоилась.
Батлер, охрана, ассистенты — всего придано двадцать шесть человек, плюс два оператора дронов следовали поодаль. Ассистенты снова принялись за скотч: индикаторы кондиционеров, индикаторы розеток, круг за кругом.
Вечером мы обменялись бывшими, как обмениваются паролями, — как династия сверяет девизы правления. Мама не допускала ни малейшей накладки, но было у мамы одно запретное слово: того спортсмена упоминать нельзя.
Я не упоминал, хотя знал: татуировка на маминой спине — из-за того спортсмена.
Может быть, слишком большая, не свести.
Она сказала: «Теперь мы семья. Родители растили меня столько лет, это было непросто, — ты должен дать выкуп за невесту».
Я сказал: «Хорошо».
Она назвала два имени, Цзин Гоцин и Тянь Синьай, и два счёта.
Тридцать миллионов. Юанями.
Я перевёл. Те два имени я впервые увидел в том досье, в сорока с лишним страницах.
Спустя минуту она протянула мне телефон. Тянь Синьай ответила двумя иероглифами: «получено».
Однажды мама сказала: «Знаешь, о чём я думаю, когда прошу у тебя всё это?»
Я спросил: «О чём?»
Она сказала: «Думаю, не скажешь ли ты хоть раз „нет“».
Я сказал, что не скажу.
Она сказала: «Тогда это уже неинтересно».
Я подумал: а разве есть что-то, чего я не могу?
Когда становилось совсем скучно, я возился с той картинкой 2007 года из QQ, пытаясь перебросить её на новое устройство. Мама подалась головой: «Ты что, прячешь от меня фотографии других женщин? Это кто».
Я промолчал. Не сказал ничего.
Картинка была слишком мутная, разглядеть было нечего, и она ушла заниматься другим.
В ту ночь я удалил картинку.
На следующий день выудил её обратно из старого телефона.
Мама и свой телефон листала не отрываясь. Я спросил, что она смотрит.
Она сказала: «Ничего. Так, эти дрязги из-за первых мест в титрах».
Войны за титры: в одной картине первой может стоять только одна звезда. Даже между главной мужской и главной женской ролью первым может быть только один.
Я сказал: «Какая скука».
Она сказала: «Да уж. А бывает и тяжелее: съёмочные пары — сорок-пятьдесят дней в группе, снимаешься с одним мужчиной, ночью спишь с ним, а днём ещё и воюй за титры».
Я сказал: «Это против человеческой природы».
Она сказала: «Ага».
Но вот съёмки закончились — сколько бы раз всё ни было, — и считается, будто ничего не происходило.
Потом она полистала ещё полчаса.
2 января 2026 года, на Soneva Jani, в новом году я сделал предложение маме.
Решил ещё утром 1 января. Кольцо осталось в Гонконге. На острове кольца не продаются; ассистент слетал на гидросамолёте в Мале и вернулся после полудня — кольцо лежало в отельном конверте.
Мама сказала: «Бриллиант маловат».
Мама сказала: «Ничего, позже возместим большим».
И ещё — ты не мог бы приехать в Пекин?
Я молчал.
Она решила, что я не хочу ехать.
Мама сказала: «Почему ты ко мне так добр?»
Я сказал: «Потому что ты мне нравишься».
Она спросила: «А раньше с другими ты тоже так был?»
Я сказал: «Нет».
Она коротко усмехнулась и промолчала.
Как-то утром я проснулся раньше — её в кровати не было.
Я вышел посмотреть: она сидела на террасе лицом к морю, и всё море было чёрным. Свет не горел, небо ещё не рассвело.
Я спросил, отчего она встала так рано.
Она сказала: «Я считаю дни».
Я спросил: «Что считаешь?»
Она сказала: «Иди доспи».
Я посидел рядом, не зная, что сказать. Потом ушёл досыпать.
Когда я проснулся снова, макияж на ней был уже готов.
Четырнадцать дней на Мальдивах — и ни один человек её не узнал.
На тринадцатый вечер, в ресторане, она сняла тёмные очки. Немного спустя сняла и шляпу, положила на стол. Так она и просидела весь ужин. За соседним столом — пожилая немецкая пара, официант был с Шри-Ланки. Никто не удостоил её вторым взглядом.
Поев, она надела шляпу обратно.
Мама сказала: «Поехали назад».
Я сказал: «Мы же ещё не вдоволь пожили?»
Она сказала: «Слишком тихо».
Вернувшись в Гонконг, мама познакомилась с моими родителями.
В тот же вечер она сказала: встречу двух семей и свадьбу надо готовить, а денег на то, чтобы всё замазать, — по максимуму. Опять Цзин Гоцин и Тянь Синьай.
Я не спросил почему.
Я сказал: «С одной карты в день лимит миллион».
Мама сказала: «Слишком медленно».
Переводи с пяти.
Пять карт, два счёта, по очереди. На третьей я секунду заколебался. Всё равно перевёл до конца.
Мама сказала: «Какая же это неэффективность».
Я сказал: «Давай на Лунный новый год привезём наших родителей в Гонконг и встретим его вместе».
Мама сказала: «На этот Новый год уже решено — встречаем в Хайнане. Ну хоть на следующий».
На Лунный новый год над бухтой Виктория пускали фейерверки; пришёл миллион человек. Её не было.
В три часа ночи я отвёз родителей домой.
Дороги были пусты; у красного света не ждала ни одна машина. Я всё-таки остановился.
Мама сказала, что пока не увидимся: она скоро улетает в Лос-Анджелес на забор яйцеклеток, а дела, что под рукой, надо сперва закрыть.
Мама снова спросила: а в Пекин сможешь?
Я молчал.
Что в Пекине, она не сказала. Я тоже не спросил.
Мама сказала: в Гонконге обязательно купить квартиру — записать на её имя.
Я сказал: «Ладно».
И в День святого Валентина мы не виделись.
Однажды по телефону она сказала: «Сегодня утром взяли восемь пробирок крови».
Я сказал: «Сколько же».
Она сказала: «Да ничего».
Я сказал: «Тяжело тебе».
Потом мы говорили о другом.
Только позже я узнал, что кровь на такие анализы сдают натощак, что нужен второй или третий день менструального цикла и день нельзя сдвинуть. В то утро она вышла из дома около шести — пекинская зима, ещё темно. Обследований дальше становилось всё больше. Я узнал обо всём этом, потому что в ежемесячной сводке платежей ассистента появилась новая строка. Впервые — в прошлом году, сумма небольшая, несколько тысяч юаней. Потом каждый месяц, иногда по две-три позиции. Я подтверждал быстро. Подобным суммам детали не нужны. Позже только и выяснилось: это были заборы крови, анализ на шесть гормонов, УЗИ, АМГ. Чтобы узнать, сколько осталось резерва, сколько яйцеклеток удастся взять, стоит ли идти дальше.
Всё это делалось в Пекине.
Я не знаю, какая это была больница. И не знаю, ходила она сама или кто-то её сопровождал.
25 февраля она приземлилась в Гонконге.
Она сказала: в Лос-Анджелес не поеду, пока не увижу гонконгскую квартиру.
Я отправил ей все десять с лишним квартир, просмотренных за полгода. Все она забраковала — некрасивые. Ни в одной из них я сам не бывал; их полгода отбирал по одной ассистент, пересылал мне, я — ей. Одна была в Мид-Левелс, в видео виднелась бухта Виктория, снимали в сумерках. На мгновение камера дрогнула, и на стене проступила тень того, кто снимал. Я смотрел на эту тень и думал: кто этот человек, сколько он сегодня прошёл пешком, сколько квартир пересмотрел, знает ли он, для кого показывают эту.
Времени не оставалось, и всё же она села на G700 в Лос-Анджелес, а 28 февраля прилетела в Montage Laguna Beach.
На восьмой день мама позвонила. У неё после полудня, у меня глухая ночь.
Она сказала: «Пятьдесят миллионов. Долларов».
Я сказал: «Дай мне подумать».
Она не говорила. Я слышал: у неё шумит море.
Спустя какое-то время она сказала: «Хорошо».
Она повесила трубку.
За всё время знакомства я ни разу не говорил ей «дай подумать».
Я через Claude Code прочитал API и прогнал через него все свои денежные активы. Вывод: для меня — никаких последствий. Сверил ещё раз. Потом ввёл в Claude Code вопрос, и Claude сказал: не отдавай ей эти $50 млн.
Я спросил: «Она разлюбила меня?»
Claude сказал: «Что до любви — мне всё равно, и я её не понимаю. Но ты не должен отдавать ей эти $50 млн».
Я никогда ей не отказывал, и не из щедрости — из страха. Страха перед ответом, который принесёт следующая секунда.
А теперь за меня это сказал кто-то другой.
Я долго смотрел на эту строку. Меня пробрал холод не от того, что он умён, — от того, что Claude не колебался ни мгновения.
Он не мучился.
Тогда я подумал: это, наверное, нечто более высокого порядка. Человек так не может.
Она разлюбила меня.
На следующий день она перезвонила.
Мама сказала: «Море большое».
Я сказал: «Да ну».
Она сказала: «Этот этаж слишком большой — эхо. По утрам приходят убирать, я прячусь в ванной и жду, пока уйдут».
Я сказал: «Можно же велеть им не приходить».
Она сказала: «Не надо».
Она сказала: «Клиника спрашивает меня, когда приедет отец ребёнка».
Я сказал: «Могу послать кого-нибудь».
Она сказала: «Не надо».
Потом она сказала: «Ну что, надумал?»
Я не отвечал. Не потому, что думал, — я вообще ни о чём не думал. В трубке у неё шумело море, у меня была бухта Виктория; с обеих сторон никто не говорил. Я посчитал: одиннадцать секунд.
Цзин Тянь сказала: «Ладно».
Цзин Тянь сказала: «Я поняла».
Она повесила трубку.
Потом я бесчисленное множество раз прокручивал: за те два дня, помимо $50 млн, что ещё она говорила. Море большое. Этаж слишком большой. Прячется в ванной. Вот и всё; я помню каждое слово, без единой ошибки. Что не возвращается — её голос: каким тоном она сказала «я поняла».
Вспомнить не смог. Потом перестал пытаться.
Я положил телефон на тумбочку экраном вниз. Потом сделал то, чего не могу объяснить до сих пор: положил руку на грудь и посчитал.
Сердце стучало ровно.
Посчитал ещё раз — всё так же ровно. Шестьдесят с небольшим ударов в минуту, как всякий другой день. Я сидел, прижав руку к груди, как врач, осматривающий другого человека.
Я подумал: вот, оказывается, как.
Остаток дня я ничего не делал. Сидел в номере, пока не стемнело, потом до рассвета, глядя, как бухта Виктория из синей делается серой, а потом чёрной. К шести утра напротив, в деловом центре, начали загораться окна — здание за зданием. Где-то посреди этого ассистент стучался один раз, спрашивал про ужин; я сказал: не надо.
Я не плакал. Я всё ждал, когда заплачу.
Позже ассистент свёл со мной счета, и в них была строка — компенсация отелю на Тенерифе. После нашего отъезда скотч клеили ещё несколько дней: никто не сказал им, что уже не надо. Отель сообщил: клеили слишком долго и слишком много раз, следы на оконных рамах не оттираются — то стекло придётся менять целиком.
Я сказал: «Одобряю».
То стекло выходило на Атлантику.
Строка за авиатопливо вышла дороже этажа в Montage. Я спросил. Ассистент сказал: A330 рассчитан на двести человек, нас было только тридцать — слишком легко, взлётная центровка не сходится. Поэтому каждый раз приходилось заливать топлива с избытком, пока не наберётся вес. А по прилёте лишнее не сохранишь — его сливали.
Я спросил: «Каждый раз так?»
Он сказал: «Каждый раз».
Была ещё коробка, которую прислала клиника из Лос-Анджелеса. Восемь дней инъекций для стимуляции яичников, те, что надо хранить в холоде. Ни одна ампула не вскрыта.
И задаток агентству суррогатного материнства, $200 000, не возвращается. Суррогатную мать определили ещё в январе: калифорнийка, тридцати четырёх лет, рожала двоих. В её деле есть фотография — я не смотрел. Она была готова с января.
После отъезда Цзин Тянь я достал тот снимок 2007 года и посмотрел ещё раз. Девятнадцать лет: у устройств пиксели всё выше, а эта картинка словно пиксели всё ниже, лицо — сплошная муть. Я увеличил его и долго рассматривал, пытаясь отыскать, чем она отличалась от той, что потом. Не нашёл ни единого отличия. Та фотография и не была чёткой в принципе.
Однажды я подстриг ногти щипчиками, провёл по ним пальцем — острые.
Вспомнил: в ящике лежит та штука, что она оставила.
Достал, потёр пару раз — не то. Она говорила: в одном направлении. В каком — забыл.
Я убрал её обратно.
Мои ногти до сих пор царапают.
Как-то утром телефон выдал напоминание — ассистент поставил его год назад, когда составлял график: за три месяца до срока родов подготовить комнату.
Я смахнул его.
Когда она ушла, во мне остался один вопрос.
Если бы в тот день я дал деньги — осталась бы она.
Я думал долго.
Потом достал то досье и перечитал. Сорок с лишним страниц.
А потом вспомнил ночь Лунного нового года — как с верхнего этажа смотрел сверху вниз на фейерверки над бухтой Виктория.
Миллион человек нахлынул, как прилив; фейерверк кончился — миллион человек отхлынул.
Миллион человек.
Каждый год так.
Гонконг в три часа ночи,
и вообще ничего не происходит.
Источники
Анонимное сатирическое произведение, ставшее вирусным в интернете в 2026 году; публикуется полностью. Написано от первого лица как литературный приём: все события, имена и диалоги вымышлены.